…Изба, в которую рыженький ввел Антона, была просторна; по крайней мере так показалась она последнему при тусклом свете сального огарка, горевшего на столе в железном корявом подсвечнике; За столом, под образами, сидели четыре человека и ужинали; подле них хлопотала хозяйка, рябая, встрепанная, заспанная баба.

 

 

— Хлеб да соль, братцы, — вымолвил рыженький, запирая дверь, — здравствуй, хозяйка!

— Хлеб да соль, — проговорил, в свою очередь, Антон, крестясь перед образами.

— Спасибо, — отозвались сидевшие мужики.

— Вам постоять, что ли? — спросила хозяйка.

— И то тебя, вишь, не обходим, вот и товарища привел… ну, а хозяин где?

 

 

На полатях послышалась зевота.

— О-о-о! Господи, господи, о-о! — бормотал хозяин, сползая по стремешкам печи вниз.  = Ужинать небось станете?

— А почем ужин? — рассеянно спросил рыженький.

— Известно, что тут толковать, лишнего не берем, что в людях, то и у нас: шесть гривен с хлебом.

— Ладно… Эй, хозяйка! Собирай скорей, смерть проголодались.

— Вам чего? Щей плехнуть, аль гороху вальнуть, аль лепеху с семенем? — спросила хозяйка.

— Давай что ни есть…

 

 

Антон снял с себя полушубок, повесил его на шесток, помолился богу, сел за стол и в ожидании ужина принялся рассматривать новых своих товарищей.

 

 

Один особенно привлек его внимание. Это был толстенький, кругленький человек, с черною окладистой бородкой, плоскими маслистыми волосами, падавшими длинными космами по обеим сторонам одутловатого, багрового лица, отличавшегося необыкновенным добродушием. Перед ним на столе стояла огромная чашка каши, деревянный кружок с рубленой говядиной и хрящом и миска с лапшою. Он уписывал все это, прикладываясь попеременно то к тому, то к другому с таким рвением, что пот катился с него крупными горошинами; слышно даже было, как у него за ушами пищало.

Advertisements

 

 

Тут хозяйка поставила перед ним чашку тертого гороху; мужичок принялся за него с тем же ничем не сокрушимым аппетитом.

 

 

Немного погодя явился хозяин.

— А ты ехать собрался, что ли? — спросил он у мужичка, сидевшего рядом с ярославцем.

— Да, мне пора, — отвечал тот, подтягивая кушак, — до свету надо быть дома.

 

 

Хозяин снял с полки счеты и подошел к отъезжавшему вместе с хозяйкой.

— Щи хлябал?

— Хлябал.

— Кашу ел?

— Ел.

— Масло лил?

— Лил.

— Сорок копеек, — произнес отрывисто хозяин, щелкнув костями.

 

 

Мужик расплатился, помолился перед образами и, поклонившись на все четыре стороны, вышел из избы.

 

 

В то время толстоватый ярославец успел уже опорожнить дочиста чашку тертого гороху. Он немедленно приподнялся с лавки, снял с шеста кожух, развалил его подле спавшего уже товарища и улегся; почти в ту же минуту изба наполнилась его густым, протяжным храпеньем…